Немо Никто открыл глаза, ощутив знакомую тяжесть в костях. Каждое утро теперь начиналось с этой немощи, с дрожи в иссохших пальцах. Он был аномалией, живым артефактом в мире, где смерть превратилась в музейный экспонат. Остальные люди давно забыли, что такое болеть, стареть, умирать. Они смотрели на него сквозь стены его комнаты, как на редкое, вымирающее животное в заповеднике. Его дряхлое существование стало главным развлечением в бесконечных эфирах.
В тот день к нему пришел человек с камерой — один из тех, кто все еще называл себя журналистом. Немо видел в его глазах не любопытство, а холодный, клинический интерес коллекционера. Старик медленно повернул голову, скрипя позвонками. "Вы пришли послушать, как скрипит дверь, прежде чем она окончательно отвалится?" — прохрипел он. Журналист что-то пробормотал о важности свидетельства. Немо усмехнулся беззубым ртом. Свидетельства. Как будто его жизнь была судебным процессом, а не медленным распадом.
И он начал говорить. Не связный рассказ, а обрывки, выныривающие из тумана памяти. Он говорил о времени, когда у людей еще были сроки, когда закат окрашивал небо не потому, что так запрограммировали атмосферные фильтры, а просто потому, что так было. В его голосе, прерывистом и сиплом, оживали тени мира, который стерли дочиста. Он рассказывал не историю величия, а историю маленьких потерь: вкуса настоящего дождя, боли от расставания, тишины, которая не была заполнена вечным фоновым гулом. Он был последним, кто помнил, что значит быть хрупким. И в этой хрупкости, как он понимал, скрывалось нечто, чего его бессмертные зрители никогда не постигнут. Они наблюдали за закатом его жизни, как за экзотическим шоу, даже не подозревая, что сами давно перестали жить.
